С.В.А.Д.Ж.О.

Увидев толпящихся у входа в музей студентов, внешне напоминающих русских, Гулам Гусейнли поначалу растерялся, но, уточнив у смотрителя, что именно здесь состоится творческий вечер поэта Биткина, стал медленно подниматься по мраморным ступенькам музея на второй этаж.

За тедолгие годы, что Гулам Гусейнли не был в музее, здесь ничего не изменилось. Все та же входная дверь, украшенная ажурной резьбой, тот же узкий темно-вишнёвый ковёр на ступеньках, и гардероб красного дерева слева от входа. И гардеробщица была все та же, словно живая память тех давних лет. Морщины на её смуглом лице и поредевшие седые волосы пробудили в памяти Гулама Гусейнли мелодию какой-то народной песни…

Гулам был удивлён и даже растроган, что музею, окружённому со всех сторон магазинами, аптеками, отделениями связи, удалось в этой одуряющей сутолоке сохранить за прошедшие пятьдесят лет тишину и неизменность.

Фойе было полно странными, незнакомыми Гуламу Гусейнли людьми – мужчинами в клетчатых пиджаках и черных очках, нервными старухами со странными манерами, высокими русскими женщинами с русыми косами чуть ли не до пят, и стариками с тросточками и в панамах. Ни на одном творческом вечере, ни в одном из уголков города, ни разу за свои пятьдесят лет Гулам Гусейнли не встречал этих людей. Поэтому он растерянно застыл как человек, попавший в незнакомое место. И чтобы поскорей справиться с этим неудобным положением и оказаться в кругу литераторов - основных участников подобных мероприятий, он прошёл в актовый зал.

В зале было много народу. Часть сидела в креслах, уставленных вдоль стен, другие – толпились у стенда, посвящённого творчеству Биткина. И пахло в зале как-то странно… Это была неизвестная до сих пор ГуламуГусейнли смесь совершенно непонятных ароматов.

Почему-то от этого запаха Гулам Гусейнли почувствовал дрожь в коленях. И пока он смотрел по сторонам, оглядывая собравшихся, эта дрожь с необыкновенной лёгкостью поднялась к желудку. Почувствовав это, Гулам Гусейнли осторожно присел в кресло, стоящее у самых дверей.

Никого из сидящих в зале он тоже не узнал. И не просто не узнал, ему было странно и непонятно, как он оказался среди совершенно чужих людей, окутанный незнакомым ароматом?! Все это внушало смутный страх… И теперь, сидя в кресле и глядя на людей, медленно прохаживающихся рядом с ним, Гулам Гусейнли старался вспомнить текст напечатанного на голубой бумаге приглашения, каким-то чудом оказавшегося на его столе неделю назад.

На приглашении черными жирными буквами было напечатано:

«Уважаемый Гулам Гусейнли!

Приглашаем Вас на творческий вечер видного поэта-публициста…  (далее следовал длинный перечень бесчисленных титулов Биткина, его почётных званий, названий общественных организаций, где он председательствовал) Биткина…»

Ниже указывались адрес и время.

Один из мужчин, сняв свои черные очки, кажется, поздоровался с ним.

Гулам Гусейнли, заёрзав в кресле, ответил на приветствие, но тут же понял, что мужчина здоровался не с ним, а с высокой, худой женщиной в голубом пиджаке, которая быстрыми шагами прошла мимо него, направляясь к тому самому мужчине. Он смущённо огляделся по сторонам и тут вдруг вспомнил аббревиатуру в конце пригласительного, странным образом появившегося на его столе неделю назад: С.В.А.Д.Ж.О.

«Что это означает – СВАДЖО?» - покрываясь холодным потом, подумал Гулам Гусейнли, и встал. С самого начала он не знал, куда девать руки, и потому, спрятав их в карманы брюк, подошёл к стенду.

Шагая по чистому, устланному сукном, полу, в башмаках со следами вчерашней грязи, он вспомнил, что утром, обуваясь в темной прихожей, забыл почистить туфли. С этими мыслями он бросил осторожный взгляд на обувь собравшихся. У всех присутствующих обувь ярко сверкала под лучами огромной люстры.

У стендов стоял тот самый непонятный смешанный аромат. Казалось, тут он совсем сгустился, словно, каждый из подходивших оставлял тут на память часть своего запаха.

Втиснувшись в плотную стену запахов, Гулам Гусейнли почувствовал, как начинает кружиться голова, и стал делать вид, что изучает стенд, а сам с колотящимся сердцем пытался расшифровать эту странную аббревиатуру.

И тут ему в голову пришла новая мысль, от которой вдруг с какой-то пьяной плавностью стали затихать гулкие удары сердца. Почему на это булгаковски-дьявольское сборище из всех литераторов приглашён только он? Думая об этом, Гулам Гусейнли краем глаза покосился на людей, стоящих рядом с ним у стенда.

Слева двое иссохших стариков с трясущимися головами и слезящимися глазами молча смотрели на фотографии. По нездоровому цвету их кожи казалось, что они были очень долго заперты в душном помещении, куда не проникал ни единый луч солнца. 

Затаив дыхание, Гулам Гусейнли попробовал прислушаться к тихому разговору стоявших справа от него мужчины и женщины, но никак не мог разобрать слов. Парочка была похожа на персонажей какой-то оперетты…

Говорила женщина. Делая странные, круговые движения головой, она что-то быстро говорила на незнакомом Гуламу Гусейнли языке, в котором было много шипящих звуков, и оттого создавалось впечатление, что она не говорит, а читает молитву… 

От её шёпота Гуламу Гусейнли стало ещё хуже, уши заложило как в самолёте, а во рту появился странный химический привкус. Потом заговорили и другие. И как Гулам Гусейнли ни напрягался, как ни вслушивался, не смог уловить ни слова. Все стало гораздо сложнее, когда он обратил свой взор на фотографии, расположенные на стенде в совершенно непостижимой симметрии. Казалось, на фотографиях был запечатлён совсем не тот Биткин, которого Гулам Гусейнли знал чуть ли не с пелёнок. Странное выражение страдания затаилось в глубине глаз человека на фотографиях.

Поправив очки, Гулам Гусейнли пристальней всмотрелся в одну из фотографий и почувствовал, как по его телу прошёл озноб от муки, затаившейся в глазах Биткина. И странно – не было ни одной фотографии, на которой Биткин был в своих привычных черных очках.

Под каждой фотографией, отражавшей определённый период жизни Биткина, было написано какое-нибудь из его высказываний.

«Часть мира светлая, на другой - темно. Заблудившийся на свету, не сможет выйти в темноту…»  Ниже стояла витиеватая подпись Биткина, напоминающая слово «Ботаника».

Этот автограф, написанный буквами, чуть больше обычных, был выведен белой краской под каждым подобным высказыванием. ГуламуГусейнли представился Биткин, который, засучив рукава и прикусив нижнюю губу, выводит кисточкой свою подпись под этими цитатами. Такой Биткин напоминал ему военного инженера.

На фотографии под только что прочитанным высказыванием Биткин был снят идущим вперёд и вдруг оглянувшимся на зрителей. На его лице было написано совершенно непонятное Гуламу Гусейнли выражение, казалось, он преступник, убегающий от кого-то, кто преследует его по пятам.

Гулам Гусейнли промокнул платком лоб, поправил очки и стал рассматривать другие фотографии.

Вот Биткин в матросской форме, одной рукой он поливает себе, другой моет чёрную, густую бороду, с которой Гулам Гусейнли его никогда не видел.

Разглядывая фотографии, Гулам Гусейнли чувствовал, как нервный зуд, зародившийся где-то под рёбрами, расползается по мышцам. Давешняя болезненная дрожь вновь появилась на спине, ступнях и в ладонях.

На центральной фотографии Биткин в длинной, белой хламиде, напоминающей саван, стоял, скрестив руки на груди и погруженный в глубокую задумчивость. «Путешествие в Индию», - гласила надпись сбоку.

Тут Гуламу Гусейнли пришла мысль, что, может быть, таинственная подпись С.В.А.Д.Ж.О. на пригласительном билете как-то связана с Индией и с этим белым балахоном Биткина.

Рядом кто-то заговорил хриплым голосом и громко засмеялся. Этот неожиданный смех смутил ГуламаГусейнли. Покраснев, он снова украдкой посмотрел на грязные носки своих ботинок, потом, вынув руки из карманов, отошёл от фотографий. Выискивая свободное место, Гулам Гусейнли подумал: «Почему я до сих пор ни разу не видел Биткина, как сейчас, без черных очков?»

Зал постепенно заполнялся. Студенты, недавно толпившиеся у входа, теперь стояли вдоль стены с букетами в руках. Самого Биткина не было.

Наверное, прячется где-то … - подумал Гулам Гусейнли, садясь в свободное кресло, - а чтобы еще пуще заинтриговать присутствующих, он наверняка в начале церемонии возникнет в центре зала, как фокусник из горящего ящика. 

От этой мысли где-то в глубине души Гулама Гусейнли начал зреть нервный смех. Погруженный в атмосферу таинственного шёпота и облака смешанного аромата, он наблюдал все происходящее отстраненно, словно в дремоте. Сквозь стену этого аромата невозможно будет пробиться, - думал Гулам Гусейнли, тоскливо разглядывая потолок. – Остаётся единственный выход – перепрыгнуть его, как перепрыгиваешь через забор, или проползти снизу, как под колючей проволокой.

Неожиданно колдовство вьющегося вокруг него шума разом исчезло.

- Да все мы там… - сказал кто-то по-русски совсем рядом, и вдруг Гулам Гусейнли понял, что этот, напоминающий молитву, говор – не что иное, как русский язык, который он слышит день и ночь, на котором сам худо-бедно изъясняется. Теперь, сквозь невнятное, таинственное бормотание стали отчётливо проступать простые русские фразы. И хотя от этого напряжение вроде бы спало, облако неизвестного аромата, казалось, сгустилось вокруг него ещё больше. 

Теперь Гулам Гусейнли отчётливо слышал все, что говорили в огромном зале, будто все заговорили одновременно. 

Кровь, резко запульсировав в позвоночнике, взметнулась к голове, застучала в висках. «Нервы уже никуда не годятся…» - подумал Гулам Гусейнли и, достав платок, снова вытер выступивший на лице пот. Чтобы взять себя в руки и собраться с мыслями, он снова уставился в потолок. 

Потолок был того же голубовато-зеленого цвета, что и много лет назад. Прищурившись, Гулам Гусейнли разглядывал старинные миниатюры, украшающие самый центр и углы потолка. Потолок был полон людьми… Узкоглазые, в белых чалмах, они стояли рядом или друг против друга и смотрели вниз.

Поправив очки, Гулам Гусейнли перевел взгляд на стены. Они были украшены такими же миниатюрами в зелено-голубых тонах. Странный был сюжет этих миниатюр. Какие-то узкоглазые люди в белых чалмах, словно на зарядке, стояли, чуть наклонившись, один за другим и, протягивая руки, словно прося подаяния, смотрели на лежавшего чуть ниже раненого оленя со стрелой в груди…

«Что это значит?..» - Гулам Гусейнли почувствовал, как на лбу снова выступил пот. – «Кто эти люди?.. Почему они так тянут руки, что они просят?..»

На других миниатюрах были те же маленькие, узкоглазые люди в чалмах. Они так же стояли один за другим, но эти были верхом на конях. И все они протягивали руки вперёд, словно прося подаяния …

Вытирая пот со лба, Гулам Гусейнли вспомнил, что ещё много лет назад, в студен¬ческие годы, он видел эти миниатюры в этом музее. Но, удивительно…  тогда они были скульптурами. Он даже вспомнил, как одну из них обходил вокруг, чтобы рассмотреть со всех сторон. И ещё, он точно помнил, что тогда в руках этих узкоглазых людей были стрелы.

Зал постепенно заполнялся, гул голосов становился все громче. Мужчины в клетчатых пиджаках, с тростями в руках, беспокойно расхаживали по залу, пыхтя трубками. 

Каждого вошедшего встречали, как человека, потерянного много лет назад и теперь вновь обретённого, растроганно, со сдерживаемым волнением, проявить которое мешает воспитание.

Женщины с косами стояли друг против друга, уперев руки в бока, и ритмично постукивали каблуками по мраморному полу. Казалось, они с трудом сдерживали желание раскинуть руки в стороны и пуститься в пляс.

«Что-то назревает… - подумал Гулам Гусейнли и почувствовал, как сильней забилось сердце. - Будто идёт подготовка к чему-то, к началу чего-то…».  Как же он до сих пор не понял этого?.. Не понял, что в этом старинном очаге культуры что-то затевается. Эти люди – не просто гости, а нашедшие тут приют некие сектанты, и собрались они не на творческий вечер Биткина, а на что-то другое. 

Гулам Гусейнли представил, что могут делать члены тайной секты здесь – в храме национального искусства, и от волнения у него потемнело в глазах. Он встал с кресла и оглянулся. Никто не обратил на него внимания. 

Только он собрался двинуться к выходу, как в дверях вдруг появился бледный Биткин, с охапкой букетов в руках. Биткин, внимательно оглядываясь вокруг, скромной походкой вошёл в зал и под бурные аплодисменты стал раздавать букеты встречающим его взволнованным женщинам. Его сопровождали несколько светловолосых людей в черных костюмах, похожие на иностранцев.

Биткин был в черных очках. Он уселся в приготовленное для него огромное бордовое кресло с высокой спинкой и, закинув ногу на ногу, начал из-под темных стёкол очков осматривать зал.

ГуламуГусейнли показалось, что взгляд Биткина устремлён не на кого-нибудь, а именно на него. Будто поэт старался понять именно его реакцию. 

Отведя глаза, Гулам Гусейнли огляделся вокруг. Присутствующие стояли бледные от волнения и, казалось, ждали мгновения, когда можно будет выплеснуть скопившуюся в душах тоску, зарыдав, выплюнуть душащий их ком в горле. И это мгновение, судя по всему, было близко. 

Гулам Гусейнли почувствовал это, когда стоявшие вдоль стен студенты вдруг, словно по чьей-то команде, хором запели старинный русский романс, и он только сейчас понял, что не заметил, когда студенты успели отложить букеты, которые держали раньше, и переодеться. 

Выстроившись в ряд, будто в очередь, они пели звучными голосами, обратив лица в сторону Биткина. И под это пение некоторые в зале украдкой утирали глаза, те же, кто не мог сдержать слез, сидели, опустив головы.

Окончив петь, студенты стали разбрасывать по всему залу цветы. Один цветок упал у самых ног Гулама Гусейнли. 

Это был странный полевой цветок с мелкими жёлтыми лепестками, напоминающими кучку жемчужин. Таких цветов Гулам Гусейнли не видел ни в одном из цветочных магазинов города. Судя по свежести и поразительной нежности лепестков, сомнительно, чтобы его могли привезти откуда-то издалека, - думал Гулам Гусейнли.

Он представил себе жёлтый луг, усеянный такими же мелкими цветками, и от этого зрелища ему опять стало не по себе. Представшая ему картина была абсолютно чуждой. Этот желтоватый луг в представлении ГуламаГусейнли должен был быть где-то неподалеку, но казался совершенно иной, чужой землёй… И вновь Гулам Гусейнли почувствовал странный озноб.

Сидевший рядом с Биткином невысокий мужчина с густыми бровями подошёл к микрофону. Проверив чувствительность аппарата, он начал говорить о творчестве Биткина, о взаимосвязанности национальных культур, и объявил вечер открытым.

Его лицо напоминало яркие, румяные лица нефтяников, с полотен шестидесятых годов. 

Мужчина договорил и отошел от микрофона, и в ту же минуту стали видны портреты средневековых поэтов, висящие на стене позади трибуны.

Лица поэтов страшным образом походили друг на друга.

За микрофоном теперь стояла одна из женщин с косой. Откинувтолстую русую косу на спину, она читала стихотворение на русском языке, посвященное Биткину, дрожа всем своим полным телом. Гулам Гусейнли с изумлением заметил, как Биткин, дрожащими от волнения руками, полез в карман, достал оттуда трубку с зажигалкой, непослушными пальцами с трудом щёлкнув зажигалкой, закурил, затуманив своё кресло облаком дыма.

«Что все это означает?.. Кто эта женщина?.. Что связывает Биткина – поэта, посвятившего всю свою жизнь и творчество своему народу и родине, с этой дородной русской женщиной, похожей на доярку из российской глубинки?..» -  все более нервничая, подумал Гулам Гусейнли.

Закончив говорить, растроганная женщина под бурные аплодисменты вернулась на место и спрятала покрасневшее от смущения лицо в ладонях. «Наверное, плачет… - взволнованно подумал Гулам Гусейнли. - Но почему?.. Что происходит?..» 

Биткин тоже был растроган. Опустив голову, он глубоко затягивался трубкой, словно хотел спрятаться в клубах дыма.

Слово взял один из самых известных психиатров города. По-еврейски картавя, он стал говорить о наметившемся в последние годы расслоении общества, разобщённости людей, невозможности единого сообщества людей с разными мировоззрениями. К концу речи и на его глаза навернулись слезы, и голос задрожал…

«Может, Биткин собирается покинуть родину и навсегда уехать куда-то далеко?! - думал Гулам Гусейнли с пересохшим от волнения ртом. - И это вечер прощания с ним.

Вдруг Биткин, словно догадавшись о том, что мелькнуло в его мыслях, снял свои затемнённые очки и, протирая стекла носовым платком, уставился своими маленькими глазками на Гулама Гусейнли…  

У Гулама оборвалось сердце – он впервые увидел глаза Биткина, который долгие годы тщательно прятал их за черными стёклами. Эти по-птичьи маленькие, полные печали глаза совершенно не вязались с его большим безжизненным лицом, пожелтевшими от курения редкими зубами, и хорошо знакомой Гуламу Гусейнли холодной плавностью речи. Такую печаль он видел только в глазах дельфинов, да и то по телевизору, в документальном фильме, снятом каким-то французским путешественником.

Биткин несколько мгновений смотрел на него дельфиньими глазами, потом снова надел очки и, словно, погрузился в глубину тёмных вод.

После психиатра к микрофону вышел невысокий, похожий на борца, крепыш, и густым оперным голосом запел грустный романс, написанный на стихи Биткина. Романс был на русском языке.

* * *

 

Немного спустя, когда Гулам Гусейнли оказался на улице, было уже довольно прохладно. Небо застилал темный туман, а поднявшийся ветер куда-то сдул толпившихся перед музеем людей. Подняв воротник пальто, Гулам Гусейнли торопливыми шагами перешел улицу, спеша отойти подальше от этого страшного музея, от атмосферы таинственного собрания какой-то секты, непроизвольным соучастником которого он стал …

Приближаясь к остановке, он все еще думал о страшном собрании, пряный аромат которого до сих пор витал вокруг него. Сомнений не было: «Организатором этого загадочного вечера было какое-то общество или партия… - думал Гулам Гусейнли. – Судя по аббревиатуре С.В.А.Д.Ж.О. - это, возможно, название какой-то ассоциации. Но что означали остальные буквы?».

Подозрительно оглядев идущего рядом с ним молодого человека, Гулам Гусейнли стал прикидывать разные варианты расшифровки этой аббревиатуры, но у него опять ничего не вышло. Никак не удавалось пристроить букву «О».

Всю обратную дорогу Гулам Гусейнли вспоминал людей, собравшихся на вечер, странные фотографии Биткина, этот пряный, смешанный аромат, витающий в салоне, рослых русских женщин, которые стояли, уперев руки в бока, и, постукивая каблуками, готовых пуститься в пляс. Все это, казалось, говорит о таинственном и опасном процессе, зреющем в этом городе, где он знал каждую улицу. Что же это было? Усталый после напряженного рабочего дня, мозг ГуламаГусейнли не мог постичь этого. 

Замедлив шаг, он оглянулся и посмотрел на плотно занавешенные окна музея. Казалось, по ту сторону тяжёлых занавесей что-то вспыхивало и гасло, какой-то дым поднимался вверх и растворялся в облачном, темнеющем небе. Сердце ГуламаГусейнли сжалось от этой картины. Стараясь прогнать мысли о каком-то жутком сне, вроде казни, происходящем там, внутри, пряча лицо в воротник пальто, он, воровато оглядываясь, сел в маршрутное такси. 

Домой он доехал затемно. Гулам Гусейнли заварил чай, уселся перед телевизором в сплющенном от частого сидения правом углу дивана и уставился на экран. 

По телевизору скрипачи играли что-то печальное, напоминающее траурный марш. Под эту грустную мелодию Гуламу Гусейнли вновь вспомнились дельфиньи глаза Биткина, так не соответствующие его большому, бесцветному лицу.

Неожиданно музыка прервалась. На экране появилось взволнованное лицо диктора. Она сообщила о неудачной и трагической попытке побега, предпринятой полчаса назад в одной из городских тюрем.

Побег был организован группой азербайджанских офицеров, получивших военное образование в России. Они были расстреляны, когда в форме сотрудников охраны пытались выехать на захваченном автобусе за ворота тюрьмы.

На экране появились фотографии убитых, начался прямой репортаж из камеры, где они сидели.

- …Есть версия, что эти надписи на стене имеют отношение к давно подготав¬ли¬ва¬емому побегу, - говорил журналист торопливо и растерянно из полутемной, тесной камеры, со страхом оглядывая как нечто живое, обступившие его со всех сторон стены. Потом оператор взял крупным планом железные кровати заключенных, темный, низкий стол и стены камеры, где были отчетливо видны какие-то знаки и надписи, нацарапанные на ней.

- Как это ни странно, авторы этих надписей – наши соотечественники, азербайджанцы, выросшие в этой стране… - послышался за кадром голос журналиста, и камера наехала на одну из стен. 

Большинство надписей было на русском языке. Некоторые были сделаны углём, другие нацарапаны чем-то острым. Отдельные надписи ясно прочитывались и невооружённым глазом.

Поправив очки и прищурившись, Гулам Гусейнли стал читать их по слогам. Это были нацарапанные на стене слова – «свобода» и «слово». 

Вдруг у него перед глазами мелькнули – или это только показалось ему – знакомые шесть букв. Гулам Гусейнли почувствовал нервную дрожь, охватывающую колени. На закопчённой стене камеры, среди прочих слов и цифр, все теми же жирными, почти печатными буквами, грозным пятном темнело то самое С.В.А.Д.Ж.О…

 

1998