БУРЯ

...Вот уже несколько дней собственный хвост пугает кошку. Оторвать его от пола она не может, и хвост волочится за ней, сухой и мертвый, как разлохмаченная веревка. Будто и не часть ее тела, а посторонняя тяжесть, которую она вынуждена таскать за собой.

Это Сакина ей устроила. Кошка преспокойно лакала на кухне воду из миски, когда огромная, в тяжелом ботинке нога, нажав кошке на хвост, придавила его. Кошка взвыла от боли, метнулась в коридор и всё пыталась зализать хвост, но никак не могла повернуть его.

Хозяйка частенько отдавливала ей то лапу, то хвост — может, даже и не случайно, и всякий раз, заслышав ее шаги, кошка дугой выгибала спину, вот-вот лапы оторвутся от пола. Но сейчас была ночь, кошка мирно дремала, не боясь угодить под тяжелую стопу хозяйки.

На улице бушевал ветер. Ноги Сакины зашевелились, нашаривая шлепанцы, кошка вздрогнула и проснулась. Под окном вразнобой вопили бродячие коты.

Сакина еще с вечера знала, что будет непогода: ноги ломило — сил нет. Это не ноги, это проклятье господне. От колен до щиколоток — сплошные синие вены. Одна потолще, другая потоньше, вены переплетались, свивались узлами, ноги ныли денно и нощно, отнимая у нее все силы. 

Да и вообще хватало хворей, чтобы изводить и мучить Сакину. Пальцы на руках стали слабые, как вяленое мясо, зубы вставные, ничего толком не пожуешь, спина начинала зудеть, едва она выходила на улицу — хоть вставай да чешись об угол.

Но главными мучителями были, конечно, они: муж, дочка и внук. Каждый по-своему, каждый на свой манер...

Мело уже вовсю, снег, видно, шел давно — ногам чуточку полегчало. Что ж, снег — это неплохо, месяц зима стоит, а снега еще не видели.

Сакина долго ворочалась в постели. Подошла кошка, села, сверкнув в темноте глазами.

— Только тебя не хватало! — раздраженно бросила Сакина.

Но голос был не сердитый и, почувствовав это, кошка преспокойно зевнула, широко раскрывая пасть. Потом блаженно потянулась и начала умываться.

А женщина смотрела на нее и думала, вот зачем, интересно, Аллах создал этих тварей? В пищу не годятся и шерсть ни на что не пригодна...

Башмаком бы в нее!..

Сколько лет эта тварь мозолит ей глаза. Гадит по углам, дерет ковры, все в доме покрыто ее поганой шерстью! Может, сунуть завтра в мешок да снести куда подальше? Толку-то? Эта пропадет, другую притащит, мало ли их бродит по улицам. Сакина с раздражением подумала о том, как много в городе бродячих кошек. Кошек и баб. Куда ни поглядишь, везде бабье и кошки!

За окном завывал ветер, если так дело пойдет, к утру наметет сугробы — и не пройдешь, скользи, падай, ломай себе руки, ноги...

А дел на завтра, как нарочно, много. И на базар надо, и санки починить внуку. Или купить новые. Увидит завтра снег, вынь да положь ему санки! А начнет реветь, дочери настроение собьет, целую неделю будет потом отравлять всем кровь.

Да, с дочкой она нахлебалась: маленькие детки — маленькие бедки, а вот как вырастут... Помешалась девка на модных тряпках.

Сколько Сакина гоняла за ними по магазинам!.. До хрипоты торговалась со спекулянтками, хитрила с продавцами и все тащила, тащила в дом: платья, туфли, сумки, перчатки... Главное, чтоб еще ни разу не поступали в продажу, чтоб ни на ком нельзя было увидеть. А если у какой-нибудь соседки тоже, не приведи Бог, появлялась модная вещь, Сакина готова была убить подлую!

Дом уже ломится от барахла, а ее дуреха все не может угомониться — капает и капает на мозги. Увидит что-нибудь стоящее — все. Не ест, не пьет, даже температура подымается.

Ох ты!.. Сакина вдруг вспомнила, что у мужа порвались ботинки, тоже надо завтра чинить. Не починишь, в дырявых на улицу попрется, а потом на неделю в постель: «Здесь потри!.. Там помни!..» Чтоб тебе пусто было с твоими болячками!..

Прижавшись лбом к оконному стеклу, Сакина долго глядела на пустынную, темную улицу. Сколько раз в молодости глядела она вот так по ночам в окно!.. Под утро приходил ее петушок. Это теперь он сиднем сидит, не выгонишь, а тогда с петухами домой являлся. Ей вдруг захотелось схватить Кафара за шиворот и вышвырнуть на мороз. Вместе с его поганой кошкой! Иногда так хотелось убить его!.. Всякий раз, когда она выколачивала пыль из паласа, взбивала шерсть, отжимала белье, ей вспоминались старые обиды, и она с такой силой била, давила, жала, будто перед ней был не палас, не мокрое белье, а его постылая спина. И все же она находила мужу оправдание. Гуляка-то он гуляка, но зато семья ни в чем не знает нужды. Это тоже надо ценить. Без мужа обойтись можно, без хлеба, попробуй, обойдись.

...Снега за ночь навалило по щиколотку. Первым делом Сакина отправилась на базар. Народу было уже полно, и она порадовалась, что пришла рано. Прихрамывая, поднялась в крытый базар и долго, до одури кружила меж рядами: приценивалась, принюхивалась, щупала, шутила и переговаривалась с продавцами... Накупив всего самого лучшего, самого дешевого, с двумя тяжелыми сумками Сакина наконец двинулась к выходу; хлеб в сумку не влез, и она держала его под мышкой.

Когда добралась до дома, правая рука ее онемела. В доме еще спали, никто не отозвался на стук. Сакина так саданула ногой в дверь, что чуть не сорвала ее с петель.

-Чего колотишь?..- послышалось бормотание Кафара, - Не женщина, а чудище какое-то... 

Сакина ввалилась в прихожую, бросила сумки на пол и начала со стоном чесать спину об косяк.

-Господи, прямо горит!.. Ой, сил нет терпеть...

Кафаркиши заспанными глазами оглядел ее широко расставленные ноги, растрепанные волосы, руки, еще больше набрякшие и потемнев¬шие под тяжестью сумок, покачал головой и ушел в спальню. 

Сакина начала выкладывать покупки. Шум она подняла такой, что слышно было в самой дальней ком¬нате. Рассовав все, принялась разделывать мясо. Кафаркиши стоял в дверях, набросив на плечи пиджак.

— Да ты хоть отдышись сперва. Куда торопишься?

Вместо ответа Сакина с такой силой грохнула топором по оковалку, что на полках подпрыгнули кастрюли. Дом окончательно проснулся, все заворочались в постелях.

— Знал бы ты, что на базаре творится!.. — сказала Сакина, не переставая рубить мясо. — Говорят, буря снежная ожидается. Никакой еды не найдешь!

Кафаркиши подошел к окну, взглянул на снег, покрывший улицу.

— Чепуху несешь, — он почесал грудь. — Через час-другой солнце выглянет...

Кафаркиши оделся, побрился. Стены все еще сотрясались от ударов топора.

Он наскоро выпил чаю и бросился вон из дома. Но и на лестнице слышны были мощные удары. Кафарукиши казалось, что сейчас рухнут стены.

Настроение у Сакины испортилось окончательно. Ворча себе под нос, она запихнула мясо в холодильник, взяла молочный бидончик, сумки, и хлопнула дверью. Всем знакомым, попадавшимся навстречу, она сообщала, что ожидается буря, гололед и будут перебои с продуктами.    

Люди в очереди, напуганные ее словами, стали покупать молока впрок, и Сакине молока не досталось. Но она упорно продолжала вещать о приближающейся буре: люди в панике бросались по магазинам. Сама она тоже носилась из магазина в магазин, несколько раз приходила домой, разгружалась и снова отправлялась за покупками. Ботинки удалось сдать быстро, а вот за санками пришлось ехать чуть лине на край света. 

 

***

А снег, и правда, повалил сильнее. Сразу стемнело, в автобусах и троллейбусах зажегся свет. И эти освещенные троллейбусы, и автобусы, проезжав¬шие по темным улицам, были похожи на теплые светлые дома.

Кафар киши угодил в самый снегопад. Хлопья снега сыпались лохматые и пушистые, как его усы. 

...Дверь ему отворила Сакина. Окинула взглядом и молча ушла на кухню.

Каждый раз, когда она открывала мужу дверь, у нее было такое вот лицо. Кафарукиши казалось, что он постучал не в свой дом, и, входя, он немного робел и смущался. И каждый раз вспоминал о том, что в былые дни возвращался сюда на рассвете, когда уже гасли фонари, тускнели луна и звезды. Тогда для него не имело значения, кто отворил ему, как на него взглянули, что сказали. Он провел время, как считал нужным, и хотел лишь одного — поскорее улечься в постель.

...Ну и взгляд у нее!.. Будто видит его насквозь, видит все, что видится сейчас ему самому, и еле сдерживает себя, чтобы не плюнуть ему в лицо.

В один прекрасный день она именно так и сделает. Упрет руки в бока и начнет!.. Все выложит ему, все, чего еще никогда не говорила, да так, чтобы все соседи слышали, весь дом, весь город: «Ну, припёрся?! Чего ж так рано? Силенок нет, домой потянуло?! По жене соскучился?! Тьфу на тебя! Вали отсюда к чертям собачьим!..»

Кафар киши повесил пальто, стал снимать пиджак, но тут вдруг ему резануло поясницу.

— Сакина!.. Сакина!.. — Он со стоном повалился на диван.

Услышав вопль, Сакина швырнула нож, брякнула кастрюлей и, громко топая, вошла в комнату. Ни слова не говоря, она схватила мужа в охапку, уложила на кровать и, засучив рукава, принялась с наслаждением мять и колошматить его.

Пришла кошка, вскочила на стул и начала лизать свой искалеченный хвост. И чем громче постанывал Кафар киши, тем быстрее кошка зализывала хвост. Потом взглянула на большие красные руки Сакины, на распластанного на диване Кафаракиши, ставшего после массажа еще меньше, еще худее, и, выгнув спину дугой, зашипела. 

Уж лучше б она сказала, что думает, наорала бы на него — легче ж будет. Но Сакина молчала, нарочно молчала, копила злость, потому что, раскричись она, все, что годами оседало в душе, все, что хотелось ей высказать мужу, когда она томилась в своей одинокой постели, могло бы отступить, забыться, и ей уже не хватило бы ярости мять и дубасить его. Может, ей даже жаль стало бы мужа, глядишь, и поцеловала бы, обняла бы его... 

- Ой, умираю! - Маленькие глазки Кафаракиши наполнились слезами.

- Ишь ты - умирает!.. - Сакина перевела дух. - Ничего с тобой не будет.

А Кафар киши смотрел на свою огромную жену, на ее побагровевшее лицо, волосы, закрывшие лоб, и думал: ладно, пусть лупит, пусть плюет ему в лицо, пусть убьет, если хочет — все равно без Сакины ему не жить.

Все, что осталось там, позади, вся прошлая жизнь сейчас казалась Кафарукиши какой-то беспрерывно крутящейся каруселью. День за днем, год за годом - до тошноты, до головокружения вертела его эта карусель. Иной раз так хотелось остановиться, перевести дух, оглянуться — не получалось. Теперь-то не очень покрутишься, теперь все силы уходят на борьбу с собственным телом: то сердце, то печень, то поясница… Бездумно прожитые дни тяжким грузом прижимают его к земле, делают жалким, скукожившимся старикашкой, с надеждой взирающим на жену. На эту вот огромную, неуклюжую, нескладную Сакину, с ее ногами сорок второго размера, с разбухшими, скрюченными от работы пальцами — ту самую Сакину, при одном взгляде на которую ему когда-то хотелось сдохнуть! Теперь она своими мощными руками перекладывает его с дивана на кровать, купает, растирает... Растирает так, словно хочет заживо содрать с него кожу, и кожа у него горит чуть ли не до следующего купания.

Кафар киши кричал, стонал, выл, бился в ее могучих руках, а Сакина издавала какие-то странные звуки и не понять было, плачет она или смеется.

И только увидев, что муж еле жив, Сакина, наконец, отступилась. Довольная, вытерла пот со лба и ушла на кухню. Кафар киши, постанывая сел, свесив с кровати тощие маленькие ноги.

- Пойду, заберу твои ботинки, - услышал он из передней голос жены. - Завтра еще больше снега навалит. Промочишь ноги, опять сляжешь.

«А как же поесть?» — хотел было заикнуться Кафар киши, но не решился.

Жена ушла, а он так и сидел голодный. Сидел, снова и снова вспоминая прошедшие дни. Те дни, когда, стоило ему кинуть слово, и любой ресторан закрывался для прочих смертных, сдвигались столы, за считанные минуты на них появлялись невиданные блюда и напитки, а официанты с белыми салфетками под мышкой почтительно выстраивались в ряд, ловя каждое его движение.

Музыканты не сводили с него глаз, они играли ночь напролет, пели до потери голоса — лишь бы он был доволен. А она, сидящая напротив, самая красивая, самая очаровательная женщина в мире, даже как-то терялась среди всего этого великолепия, становилась частицей, деталью окружающей обстановки и, как все вокруг, ждала только его знака.

А зачем ему это было нужно?.. Роскошные столы, ряды официантов, красотки... Он не чувствовал вкуса пищи, не слышал музыкантов, игравших для него, не воспринимал прелести сидящей напротив женщины... Все пестрело, сливалось — всего было слишком много...

...Он вдруг услышал странный звук – будто кто-то скребся в стену.Кафар киши сглотнул слюну, прислушался. Когда он работал директором базы и у него возникало желание увидеть свою красивую секретаршу, сидевшую за дверью в приемной, он не звонил, не звал ее, чтобы не отвлекать от людей, от работы, просто тихонько скреб ногтем стену. «А ведь правда скребется...» Что-то дрогнуло у него в груди. Он выгнулся, осторожно, как кошка, бесшумно закружил по комнате...

Вот опять... Кафар киши дрожал от волнения, не в силах сообразить, в какую же стену скребутся, и по очереди прикладывал ухо к каждой. Он даже взобрался на диван. Но уже ничего не было слышно.

Кафар киши с тоской оглядел комнату. Стены ее совсем не походили на стены его прежнего уютного кабинета. Высокие и широкие, стены эти всем своим видом напоминали ему Сакину.  

Мяукнула кошка. Кафар киши вздрогнул и опустился на диван. Только сейчас он сообразил, что это кошка царапается в дверь. Вышел в прихожую, впустил ее.

Кошка вошла в комнату, виляя бедрами, как избалованная женщина, потерлась о ноги Кафар киши, и замурлыкала. Он взял кошку и прижал к груди. И подумал, что не только он и кошка — весь город боится Сакины. Огромной, могучей и непреклонной. Никому никогда не соврала, ни перед кем не заискивала. Да захоти она, ударом кулака развалит весь этот дом.

И почему, думал Кафар киши, он день ото дня становится все меньше, усыхает, а Сакина все раздается вширь, делается все мощнее, ее щеки багровеют все пуще? 

Он оглядел свои руки, потом ноги и подумал, что, если и дальше так пойдет, он скоро до звонка не дотянется, а если и дотянется, не сможет нажать на кнопку — если только ненавалится всем телом. А потом и вовсе придется вскарабкиваться на кнопку. Сакина отворит дверь, поглядит по сторонам — никого. И он, крошечный, невесомый, так и останется висеть на кнопке…

Вообще-то крупным он не был никогда, а она и смолоду была громадина. Впервые он увидел Сакину на поле, среди хлопчатника. Она и там показалась ему огромной. Но насколько его жена мощна и могуча, он убедился недели через две после свадьбы. Рассердившись на что-то, молодая в слезах бросилась на кровать, железная сетка прогнулась под ней чуть не до пола, и он подумал, что такая кровать - не для этой женщины. А теперь... Теперь, заслышав, как скрипят половицы под ее ногами, как сотрясаются стены, когда она дубасит кулаком в дверь, он испытывал одно желание – провалиться, исчезнуть, юркнуть куда-нибудь в щель...

В животе заныло — с утра ничего не ел. И опять вспомнился кабинет на базе.

Дверь открывалась, закрывалась, карманы у него распирало, набивались ящики стола, сейф — деньги текли потоком, протекая сквозь него и вымывая из него все: молодость, силу, здоровье.

Он взглянул на свои ноги: тонкие, иссохшие, они жалобно жались друг к другу. Да, ничего не дается даром, за все приходится расплачиваться. Недавно взяли одного из старых приятелей и с того дня Кафар киши ждал, когда придут за ним. Каждый день, каждый час.

И сейчас ждал, когда сидел, поглаживая кошку. Кошка играла его пальцами, лизала и покусывала их.

Раздался звонок. Кошка мигом спрыгнула на пол. Кафар киши поднялся и, держась за стены, пошел отворять.

...Сакина еле тащилась: в одной руке починенные ботинки мужа, в другой железная печка. С утра маковой росинки во рту не было, голова кружилась от голода, от усталости. Но сердце ее ликовало — снег все плотнее покрывал землю. Она оказалась всех догадливей, всех проворней. В доме полно еды, хоть месяц не выходи на улицу. Завтра хозяйки начнут метаться в растерянности, а она будет преспокойно сидеть на кухне да попивать чаек.

Уже возле самого дома она увидела, что на другой стороне улицы продают апельсины, бросилась туда, поскользнулась и рухнула лицом в мокрый снег.

Кафар киши и дочь, вышедшие в переднюю, увидели, что Сакина с ног до головы заляпана грязью. Ногу она держала на весу. Двое мужчин поддерживали ее под руки.

— Сломала... — Губы у Сакины задрожали, и она всхлипнула. — Ногу сломала...

Кафар киши с дочерью кое-как раздели, умыли ее, уложили в постель.

Вошел внук, швырнул на пол санки:

- Весь снег растаял!..

Словно ужаленная, Сакина вскочила с постели и на одной ноге допрыгала до окна.

Снег больше не шел. А тот, что лежал на земле, таял на глазах.

- Вечно она чего-нибудь придумает... - донеслось из передней ворчание дочери, собиравшей обломки железной печки.

А снег все таял, превращаясь в грязную воду. Сакина смотрела, смотрела на него и вдруг заплакала навзрыд. Никогда еще она так не плакала - и главное, не понимала, почему плачет.

А Кафар киши глядел на перепачканную грязью неподвижную ногу жены и с ужасом думал, что, если это перелом, он погиб.

Кто будет массировать его, кто его накормит, напоит, искупает?

- Богом клянусь, буря будет! - пробормотала Сакина, не отрывая глаз от окна.

Кафар киши удивленно взглянул на нее. Похоже, она и сама удивилась тому, что сказала. Хотела было объяснить, что не то имела в виду, но почему-то опять произнесла:

- Клянусь, будет снег. Буран будет!..

Теперь уже все: и дочка, и внук, и зять - глядели на нее круглыми глазами. И даже кошка, обычно исчезавшая при ее появлении, сидела у ножки дивана, поджав изувеченный хвост, и смотрела с удивлением.

Сакина умолкла и, закусив губу, повернулась, чтоб допрыгать до кровати. И тут ей на глаза попалась кошка. Сакина плюхнулась на стул, сорвала со здоровой ноги туфлю и, что было сил, запустила в нее:

- Вон отсюда, подлая тварь!